Репин, Куинджи и свет

Майя ЧАЙКА, 14 июля 2014, 08:14
 

Абсолютно все, кто стоял в Русском музее перед картиной Куинджи «Ночь на Днепре», в любом возрасте хотели тайком от смотрителя подлезть под бархатную ленточку-ограду поближе к картине и удостовериться: нет ли на месте луны крохотной электрической лампочки.

Но никакого «тайком» за почти полтора века у этой картины никогда не было и просто не может быть! Около нее всегда толпятся зрители, оттирая друг друга, стоят подолгу, толком даже не в состоянии объяснить, почему, что так манит и удерживает около полотна. Впрочем, лучше чем художник о художнике этого не рассказать. Например, нашему земляку Репину и, что немаловажно, именно сейчас. Поводов к тому несколько, и все праздничные, светлые, а также международные и объединяющие.
 
Первый. Учитывая значимость личности И. Е. Репина, Верховная Рада Украины постановила на государственном уровне торжественно отметить 170-летие со дня рождения этого большого мастера реалистической живописи с участием художников Беларуси, России и Украины — государств, где в разное время жил и работал великий художник.
 
Второй. Творческий клуб «Гостиная на Дворянской» и корпорация «Консалтинговая группа «Рубаненко и партнеры» присоединяются ко всенародному празднованию юбилея И. Е. Репина и к открытию выставки в канун юбилея художника планируют презентовать творческому люду репринтное издание очерка Ильи Ефимовича об Архипе Ивановиче — И. Е. Репин. «Архип Иванович Куинджи как художник». Да-да, тот самый очерк, в котором мастер живописи представил своего коллегу как мастер письма.
 
И, наконец, третий. Не без нотки сожаления. Наша редакция решила познакомить своих читателей с произведением И. Репина с полным сохранением стиля и знаков препинания, как говорится, загодя, но, разумеется, с сокращениями. Вы получите удовольствие от легкости и смешливости стиля Ильи Ефимовича; зоркого глаза его как художника не только кисти, но и пера; улыбнетесь, когда в изысканной речи петербуржца конца ХIХ века отыщите знакомые слова Малороссии, как тогда называлась часть Украины, и как ее называет сам Репин. Часть, между прочим, где родились оба художника, — Чугуев и Мариуполь. Но дело в том, что новое, раритетное издание очерка достанется, надо думать, не всем желающим, поэтому — пользуйтесь случаем.
 

И. Е. Репин. «Архип Иванович Куинджи как художник»

«В сфере пейзажной живописи Куинджи был гениальный художник. Гениальный?! — Слово это большое — сказали на похоронах И. С. Тургенева преданные ему друзья и почитатели; они даже смутились, как-то попятились да так и не развернули совсем этой великой реликвии своему излюбленному писателю.
 
И я чувствую обязанность объяснить свое смелое определение гениальности Куинджи. Буду ограниченно краток.
 
Два типа гениев различаем мы в искусствах всякой эпохи: 1-й гений — новатор, дающий начало новому виду искусства; он обладает свойством изобретателя и часто остается непризнанным. Это в высшей степени натура самобытная, с большими крайностями; он открывает эпоху. 2-й гений — завершитель всесторонне использованного направления, натура многообъемлющая, способная выразить, в возможной полноте своего искусства, свое время; к оценке его накопляется большая подготовка — он ясен. Он заканчивает эпоху до полной невозможности продолжать работать в том же роде после него…
 
К. П. Брюллов блестяще завершил весь цикл европейского идеализма, воспитанного великим Ренессансом искусства. Его триумф из Рима — Париж, Вена, Берлин — был беспримерным по своему грандиозному подъему эклектического торжества всех академий искусств Европы…
 
Наша Академия художеств пела в честь Брюллова сочиненные для него кантаты, венчала его лаврами и торжественно провозгласила его гением.
 
Гордилась она им по всей справедливости, так как все предшественники и современники Брюллова, истинные жрецы академического культа — Комучини, Давид, Энгр, Корнелиус и другите подвизавшиеся тогда псевдо-классики не были на высоте брюлловских знаний форм, энергии, смелости и особенно жизни, которую вливал гигант Брюллов в охладевший уже псевдо-классицизм.
 
Сейчас, в разгул дилетантизма и заразы анархической чепухой в искусстве, великих достоинств Брюллова даже оценить некому. Апеллес, Рафаэль, Мейсонье, Фортуни — вот величины, которым равен Брюллов, и никто из компетентных не усомнится в гениальности этих великих художников.
 
Так как Куинджи по своим свойствам есть гений первого рода, то и рассуждения о гении второго рода я вычеркиваю, чтобы не отвлечься от сути предмета…
 
Общее настроение интеллигенции того времени, особенно под влиянием проповедей Стасова, жаждало во всем новых откровений; время было бурное, как перед рождением луны в воздухе. И в нашем искусстве ощущалось страстное желание нового вида, новой вехи, новой дороги. Старая, — с гением завершителем К. Брюлловым, — была пройдена и развенчана даже. Настроение ожидания созрело. И в половине 70‑х годов, как серп молодого месяца, впервые заблестел на нашем небе новый гений…
 
Все шло как по писанному. Поднялись вихри, полетел вверх всякий сор; непогоды и ветры нагнали ливни — молодик омывался. И гений в своей среде, как и полагалось, не миновал искуса; герою надо было победить много гадов и трудностей, а на смелом ходу вытаскивать много дреколий из колес своей торжественной колесницы…
 
Все проделал сам герой. И к началу 80‑х годов молодой месяц достиг уже полнолуния, ярко освещал собою все наше небо и тревожил таинственным блеском всю нашу землю…
 
Тогда жизнь учащейся искусству молодежи лепилась в карнизах и на чердаках Академии художеств, где скромным бедняком появился и А. И. Куинджи.
 
И появления его вначале никто не заметил. Он был с большими недочетами в образовании, односторонен, резок и варварски не признавал никаких традиций, — что называется, ломил вовсю и даже оскорблял иногда традиционные святыни художественного культа, считая все это устарелым.
 
Как истинный гений-изобретатель, он шел только от своего природного ума, верил только в свои личные воззрения на искусство, и на товарищей он влиял менторски. Никогда у него не могло быть даже мысли работать скромно в своей специальности, довольствоваться камнем, лично им положенным, в бесконечной лестнице, ведущей к совершенству в искусстве. Его гений мог работать только над чем-нибудь еще неизвестным человечеству, не грезившимся никаким художникам до него. Академические рисовальные вечера он не посещал; научные лекции наших тогдашних курсов (растянутых на 6 лет) также его нисколько не интересовали. До всего он доходил собственным умом…
 
Вот его первая небольшая картинка. Идет дождик — обложный, хронический. По глиняному раскисшему косогору ползет тележенка, едва вытаскиваемая клячонкой. Какой-нибудь наймит-возница слез с тележки и босыми ногами чвякает по глиняным, стекающим вниз ручьями лужам, формуя в грязи свои подошвы, пятки и пальцы, рядом с колеями от колес… Вправо — черешни за плетнем, по-осеннему, без листьев. Особенно много говорили и писали о другой. Выжженная желтая степь, ровная, тянется в одну линию; разве только будяк где-нибудь нарушит ее горизонтальность, да орел в небе мелькнет точкой на необъятном горизонте…
 
Некоторые картины его ставили на дыбы благовоспитанных зрителей: особенно вот эти простые малороссийские хаты, что с особой пластичностью поместились на круче, как на пьедестале; за ними густые массы темной зелени груш делают глубокий бархатный фон всей картинке. Картина залита такими горячими лучами заходящего солнца, при которых темная зелень кажется гранатного цвета… Сколько споров возбуждал этот чистый, горячий свет на белых хатах, щедро нарумяненных финальным лучом заката! Куинджи упрекали все тонкие эстеты в бестактности — брать такие резкие моменты природы, от которых больно глазам. Но никто не думал о своих глазах: смотрели не сморгнув — не оторвать, бывало…
 
Помню, перед этой картиной кто-то спросил И. М. Прянишникова (жанриста), какого он мнения о цвете этой зелени черно-гранатной, под этим лучом?
 
Я думаю, что такое освещение было до рождества Христова, — отшутился он…
 
Но главным камнем преткновения для хищников была иллюзия тона в оригиналах и сила гармонии к теням света. Тут уж предполагали секрет и старались постичь его даже умные, даже почтенные художники…
 
Однажды Орловский, озабоченный, но торжествующий, веселый, еще издали делал Куинджи знаки и приглашал идти за ним. Куинджи даже раздумье взяло: идти ли? Пожалуй, рехнулся чудак, да еще убить собирается. Но Орловский имел вид такого счастливого таланта от удачи и так любовно глядел на Куинджи, что он последовал за ним в мастерскую (Боголюбовскую), в Академию художеств.
 
Орловский подвел Куинджи к окну в академический сад, подал ему зеленое стекло.
 
— Смотрите!! — произнес он таинственным шепотом.
 
— Это?.. Что такое? — недоумевал Куинджи. — Зеленое стекло?.. Так что же? Где секрет, в чем?
 
— Не хитрите, – страстно-выразительно кипел Орловский, — вы пишете природу в цветное стекло?!!
 
— Ха! Ха! Ха, ха, ха! Ха! — отвечал Куинджи. — Ох, не могу… Ха! Ха!
 
– А это вот: оранжевое, голубое, красное… Да?!… — шептал Орловский. Куинджи в ответ только хохотал.
 
Естественно, что Куинджи так, от всего сердца хохотал над откровенностью своего товарища: он так глубоко и серьезно работал, по-рыцарски, и так ревниво не допускал в себе ничего избитого. Ему ли было до фокусов? Глубоко, упорно добивался он совершенства в своей задаче. Здесь он был чувствителен к самым минимальным колебаниям в недойденности и неутомим в своей энергии глубочайших исканий иллюзии, как уже сказано. Иллюзия света была его богом, и не было художника, равного ему в достижении этого чуда живописи. Куинджи — художник света…
 
В большом физическом кабинете на университетском дворе мы, художники-передвижники, собирались в обществе Менделеева и Ф. Ф. Петрушевского для изучения под их руководством свойств разных красок. Есть прибор — измеритель чувствительности глаза к тонким нюансам тонов; Куинджи побивал рекорд в чувствительности до идеальных точностей, а у некоторых товарищей до смеху была груба эта чувствительность…
 
И вот наступает время справедливого приговора этому ошарашившему всех явлению.
 
Интересно хорошенько было бы рассмотреть в лупу: из каких красок составлен этот свет; кажется, и красок таких нет. Просто дьявольщина какая-то.
 
Шарлатанство! — вдруг раздается громко голос вошедшего. — И, знаете ли: это совсем просто. Я читал в одной газете статью про эти картины. Автор пишет: и чего это люди сходят с ума? Куинджи взял, развел лунную краску и все это совсем просто нарисовал, как и всякий другой рисует… Лунная краска. Да, такая есть…
 
Ну, а это что? Луна… Стойте, стойте; какая тишина! Какой глубокий спуск туда, вниз к реке! Ведь чувствуешь, что это далеко, темно и неясно… при луне всегда в тенях неясно. Зато вон там блестит полосой… Это и есть Днепр?.. Ну, вглядитесь, ради Бога: ведь это рябь на реке трепещет, искрится; да ведь как тонко! Волночки-то, волночки! Это надо в бинокль! Ах, какая прелесть: ну, точно живая природа…
 
Ай, ай, ай! А там, еще подальше, у самого берега, на той стороне — замечаете, красный огонек… Да это чумаки кашу варят — уху на ужин…
 
Так действовали поэтические чары художника на избранных, верующих.
 
А эти жили, в эти минуты, лучшими чувствами души и наслаждались райским блаженством искусства — живописи».
Подписаться на новости

Поиск по архиву:

Подраздел:
Материал:
ПнВтСрЧтПтСбВс

Выбрать по тегу